САША КАНЕС             

Продолжаем публиковать рассказы Саши Канес из ранее неопубликованного.

В  конце девяностых годов мне доводилось довольно регулярно выступать в качестве  эксперта в одной весьма популярной женской телепередаче. Не буду углубляться в историю того, как я туда попала и почему я оттуда ушла, скажу только, что мне было очень любопытно посмотреть поближе на телевизионную «кухню».  Любопытство своё я удовлетворила, а, кроме того, мне привелось познакомиться с несколькими чрезвычайно интересными дамами. Некоторые из них были сотрудницами канала, а кое-кто и просто оказался на съёмках в качестве гостей и участниц передачи.

ЗАВЕТНАЯ СКАЗКА О ВЫСОКОМ  ИСКУССТВЕ И СЧАСТЛИВОМ БРАКЕ.                                                

Однажды  в перерыве ко мне подошла очень эффектная женщина лет тридцати пяти и передала обычный конверт с компьютерной дискетой внутри. Она попросила меня ознакомиться с её содержанием и, оценить пригодно ли оно для эфира. Я объяснила Алине, так она сама представилась мне, что лицо я здесь временно-приглашённое и могу только советовать администрации брать или нет ту или иную тему, а дальше они решают сами. Алина подтвердила, что это ей понятно, и, оставив номер своего мобильного телефона, удалилась.

В этот же вечер, вернувшись домой, я села перед компьютером и прочитала её, на мой взгляд,  весьма увлекательное и, мягко скажем, откровенное повествование. Впрочем, что касается откровенности, так этого на нашей передаче и так было, хоть отбавляй, к этому я уже была привычна. С вашего позволения привожу ниже Алинин рассказ практически без изменений.

«Уважаемая Саша! На вашей передаче, сколь я могла заметить, не очень популярны сказки с хорошим концом. Женщинам более свойственно сочувствовать чужой беде, а не радоваться чужому счастью. Но, если вдруг моя счастливая и, можно сказать, заветная сказка покажется вам достаточно интересной, то я готова принять участие в передаче в качестве героини. При этом я готова обсудить и коммерческие условия, так как я рассчитываю в этом случае использовать эфир в качестве рекламы своего семейного бизнеса. Но об этом потом, а вначале расскажу саму историю.  Думаю, что Вы, как и я, учились в советском ВУЗе в семидесятых – начале восьмидесятых годов, и Вам не надо рассказывать, что такое стройотряд.  Вы помните, как студенты всех институтов и университетов страны во время летних каникул отправлялись работать на малые и большие стройки, становились проводниками железнодорожных поездов и продавцами, заменяли на производстве ушедших в отпуска рабочих. Честно говоря, ничего  плохого в этом, на мой взгляд, не было. Не спорю, мероприятие это сопровождалось «комсомольским» словоблудием, но к этому тогда все привыкли. Зато была реальная возможность  заработать столь желанные «собственные» деньги.  Иногда к тому же удавалось посмотреть какой-нибудь совершенно новый, зачастую необычайный кусочек великой страны, находящийся в такой дали, в таком захолустье, что никаким иным путём его за всю дальнейшую жизнь было бы и не увидать.  Не поедешь же, впрямь, в единственный свой законный отпуск с мужем и детьми на станцию Зелёная Пустошь восточно-сибирской железной дороги,  в малюсенький городок, где, куда не глянь, строгие кедры да ели вместо роскошной, но легкомысленной субтропической растительности.  А ведь какая в таёжном краю была красота! Да, и есть, наверное! Куда ж она могла деться! Живя в городе, забываешь,  как прекрасна тайга! Самое потрясающее, что я видела в жизни, это немыслимые, фантастические рассветы, которые мне довелось встречать в сторожке станционного стрелочника тёти Клавы.  (Мужчины там к ответственной работе, связанной с движением поездов,  не подпускались из-за известной их неустойчивости пред зелёным змием.)  До сего дня, порой закрываю глаза и вижу тётю Клаву, которая неспешно попивает привезённый нами из Москвы «Кагор» и монотонно бубнит о былой мужской несостоятельности своего покойного мужа Дмитрия Василича, замёрзшего по пьяному делу на рыбалке в шестьдесят четвёртом, а я пялюсь в окно.        Спать хочется ужасно, но я стараюсь даже реже моргать, чтобы не упустить и доли секунды из  разворачивающейся вселенской мистерии. Небо на востоке из тёмно-синего становится вначале бирюзовым, потом нежно-голубым и, наконец, ослепительно белым, когда раскалённый шар светила выплывает из-за края земли и ложится,  прямо на железнодорожный путь, проложенный посреди прорубленной сквозь тысячи таёжных вёрст просеки.  Солнце величественно и неспешно въезжает в мир ослепительным локомотивом жизни и,  будто разогнавшись  по вспыхнувшим сияющими прямыми лучами рельсам, вздымается над просекой – это родился новый день, а у нас кончилось дежурство по станции, и я сейчас пойду спать. Тётя Клава допивает остатки «Кагора» и подходит к кульминации своего рассказа:

Я же ему говорю, козлу старому: «Ты под портки-то ишшо чего поддень, пень лысый, а то, глядишь, и застудить не долго всю тряхомудию. И так она у тебе токмо для комплектности одной, а то и вовсе, как сосулька по весне об пол брякнется». А он смеётся, он у мене вапче юмористом был, его по всей деревне Райкиным звали: «Ну, а тебе-то чего!? – говорит. – Сосулька, ежли здоровая, да с крыши, да по башке — оно и впрямь не ладно!  Ну, а как я по крышам не бегаю, так значит не тот варьянт!» Я как про варьянт ентот услыхала, так мене прям смех разобрал. И впрямь, думаю, юморист и слов таких понабрался  — это ж надо – «варьянт»! Чё его дурака в монтёры пути понесло!? Пошёл бы в тиятер представлять – живой бы был, небось! И со

мной бы на танцульках не встретился бы. А я бы за Кольку Смородеева

вышла. Вроде как до Димки ишшо звал! Он хоть ишшо тогда не просыхал,

а   до сих пор,  мне Петровна сказывала, по бабьему делу и чичас о-го-го!

Что отвечать и как поддерживать эту интересную беседу я не знала. Ко всеобщему, в том числе к моему собственному, удивлению,  в свои восемнадцать лет я не имела никакого сколько-нибудь серьёзного сексуального опыта и не была в состоянии в полной мере вникнуть в интимные проблемы тёти Клавы. Мне,  безусловно, было жаль замёрзшего в тайге Дмитрия Васильевича со всей его никудышной «тряхомудией», жаль и саму тётю Клаву, оставшуюся во цвете лет вдовой, воспитывающей без чьей-либо помощи дочку Таню, мою сверстницу, но совершенно непонятны были сожаления по поводу несостоявшихся отношений со станционным электриком Смородеевым. Кроме того, что тот был вечно пьян, грязен, неопрятен, и имел гадкую привычку прилюдно мочиться прямо с платформы на рельсовый путь, так ещё некоторое время назад он упал головой в металлическую ёмкость с неостывшим до конца

строительным варом. С лицом его  в результате этого сделалось нечто такое, что описать нельзя вовсе. Незадолго до стройотряда я прочитала книжку Гюго «Человек, который смеётся». Там, если Вы вдруг не читали, рассказывается про несчастного юношу, которому сделали варварскую операцию; после неё на  лице его застыла безумная клоунская улыбка. Думаю, что, если бы  великий французский писатель, каким-нибудь чудом преодолев пропасть времён, расстояний и языков,  был бы осчастливлен личным знакомством с дядей Колей в Зелёной Пустоши, то, несомненно, написал бы про него хотя бы  маленький рассказик под названием: «Человек, который охуел».

Наш стройотряд был направлен сюда для ремонта и достройки здания станции, но, увы, стройматериалы и инструменты своевременно завезены не были, и мы остались здесь практически без всякого дела и заработка. Поселили нас в бывшем общежитии лесотехнического училища. По сути дела это был

полусгнивший барак без воды и электричества, в котором, несмотря на множественные дыры и щели, сохранялась круглые сутки неистребимая затхлая духота. В отряде было всего тридцать человек с разных факультетов, двадцать два мальчика и восемь девочек. Нас кормили завтраком и обедом в деповской столовой в счёт будущих сомнительных заработков, об ужине приходилось заботиться самим. Местное комсомольское руководство под нажимом  московского начальства предпринимало вялые попытки нас как-то трудоустроить до того момента, пока не будет обеспечен тот фронт работ, ради которого мы и прибыли сюда, преодолев многие тысячи километров. Мальчишки наши по большей части угодили на строительство свинарника в расположенный неподалёку пригородный совхоз, а мы, девочки, были приняты дежурными и уборщицами на железнодорожную станцию, где исполняли свои нехитрые обязанности вместе со штатными работниками. Я стала постоянной напарницей тёти Клавы.  Вообще, первой странной особенностью общения было то, что вместо имени-отчества коренные обитатели  железнодорожной станции  Зелёная Пустошь желали зваться по имени с непременным добавлением «дядя» или, соответственно, «тётя»  перед ним. На прочие обращения непременно обижались.  «Я тебе, что совсем старик, дед пердлявый, что ли!? Не партейное здесь  собрание, что бы меня  Иван Поликарпычем звать!  – кипятился на  моё случайное обращение в первый день работы начальник станции. – Дядя Иван — я! Можно – дядя Ваня!» Вторая особенность местной речи заключалась в некоем сходстве, как это ни странно, с речью московской богемы. Как и в среде столичных поэтов и художников, в Зелёной Пустоши матом не ругались, им тут разговаривали.

Я прекрасно помню, как в тот день я вернулась в свой барак и, не раздеваясь, залезла под драное и сырое одеяло. Ржавые пружины панцирной сетки привычно взвизгнули подо мной, и сознание моё отключилось, я погрузилась в сон. Снилась мне какая-то ахинея из личной жизни тёти Клавы, проносилась куда-то она сама в оранжевой телогрейке, прыгала через лужи возле возводимого свинарника её пухленькая дочка Таня,  и, уж вовсе непонятно как просочившаяся в мой невинный девичий сон,  уныло  проплывала  отмороженная «тряхомудия» покойного супруга одинокой железнодорожницы.

Проснулась от странного, но приятного прикосновения к моим губам. Меня целовали! Я испуганно отпрянула и открыла глаза. Передо мной был, не менее моего напуганный и смущённый, Витька Кондратьев с механического факультета.  Мы с ним дружили уже полгода. Несколько раз ходили вместе в кино, даже один раз  были в театре; его мама достала билеты в «Моссовета» на

«Глазами клоуна» с Бортниковым в главной роли. Он, провожая меня домой, несколько раз норовил поцеловаться в губы, но по неопытности, видать, делал это чересчур нерешительно, а я, дура, тоже, сама не знаю зачем, подставлялась как-то не то щекой, не то шеей. А тут он, видать, понял, что может овлалеть моими губами без помех, но как реагировать на моё пробуждение не продумал. Я проснулась моментально, но молчала, изображая на лице крайнее удивление.

—   Извини меня пожалуйста! – пробормотал он испуганно.

—   За что? – поинтересовалась я ехидно.

—   Ну, как… Ну, это… — лепетал Витька.

—   Дурак! – сказала я, как могла ласково.

—    Ну, Алинка… Я сам не знаю как… Ты понимаешь…

—    Ещё одно слово и убью! – произнесла я сурово и демонстративно вытерла

губы сомнительной чистотой рукавом. Во рту образовался привкус креозота.

Мой кавалер погрузился в полнейшее уныние. Я, проклиная всё, ждала от

него хоть каких-то  действий. В голове вертелась мысль о том, что таким образом я, похоже, буду сохранять свою девичью невинность неограниченно долго. Затянувшаяся дурацкая пауза была неожиданно прервана воплем, раздавшимся от входной двери нашего барако-сарая.

Виктор, вы скоро там!? Времени нет совершенно! Мне через полчаса на базе надо быть! – надсаженным хрипловатым голосом кричал кто-то мне не известный.

Алька, вставай! Нам ехать надо! – пролепетал Витька.

Куда ещё ехать?

Работа вроде есть интересная! Творческая, говорят, работа!

Какая ещё творческая работа? – ехидно поинтересовалась я. – Навоз за свиньями убирать?

Да, нет, я сказал местному начальству,  что у нас есть студент, который окончил  художественную школу по лепке и ваянию.

Студентка! – я поставила акцент на своей женской сущности.

Да, какая им разница! Им слепить что-то надо или изваять, не знаю что. Ты со своей станции уйдёшь, а я тебе помогать буду. Тоже лучше, чем в свинарнике  ковыряться!

Спасибо! Польщена!

Скоро вы там!? – человек на входе всё сильнее нервничал. – Мне за опоздание Максимыч яйца оторвёт.

Мы идём, Гена, уже идём! — крикнул Витька.

Через три минуты мы уже тряслись по ухабам на зелёном Уазике, управляемом нервным водителем Геннадием.

А что лепить-то, что ваять-то будем? – поинтересовалась я у Витьки. – Ленин у них, вроде уже есть — возле станции стоит!

У нас три Ленина, — встрял в разговор Гена. – Один на станции с протянутой рукой стоит, один возле исполкома большой, и ещё совсем маленький, сидячий напротив милиции.

Значит, не Ленина! – тихо проговорил мой воздыхатель. – Я не знаю что. Меня  секретарь горкома комсомола Пустобаев Игорь Артемьевич,  из свинарника отозвал и спрашивает: «Кондратьев! Я к тебе как к заму комсорга с заданием. У вас из студентов кто-нибудь рисовать и лепить умеет? Работа есть интересная.»  Я ему отвечаю, что сам с четвёртого

класса в фотокружок ходил, на выставках призы брал. А он говорит, что это конечно хорошо, но не то. Именно лепка ему нужна. Тут я про тебя вспомнил и говорю, что есть у нас один студент, но он не в свинарнике, а на станции. Ну, на станцию не он распределял, никого из вас не знает, и рассказывать я больше про тебя ничего не стал. Он прислал мне водителя Геннадия на Уазике и велел нам срочно ехать в краеведческий музей. Просил всё сохранять в секрете и обещал, что тому,  кто будет работу делать, тебе, то есть, и мне, как помощнику, в день по две нормы будут закрывать.

Подфартило вам! – завистливо проговорил водитель Геннадий. – Я, вот на гармони играть выучился, а что толку!? Работа называется! Эх, доля моя доля – весь в говне, да в солидоле!

Зачем же так мрачно!? – проговорила я риторически, и в этот момент мы  подъехали к  большому, изуродованному  неумелыми ремонтными работами особняку, на фасаде которого висела табличка, подтверждающая, что именно здесь и расположен местный краеведческий музей.

Мы подошли к дверям и, убедившись, что они заперты, позвонили в маленький пластмассовый звонок. Противный и резкий металлический звук пронзил всё здание. Через минуту  изнутри послышались приближающиеся гулкие шаги. Открыла нам крупная женщина лет сорока пяти совершенно «учительского» вида. Мы поздоровались и представились. Даму звали Антониной  Ивановной Сосноповой, она была  директором музея. Она с большим удивлением выслушала, что «студент, владеющий искусством лепки и ваяния» — это я, и, пробормотав себе под нос «не знаю, не знаю», предложила познакомить нас с экспозицией музея. Игорь Артемьевич, как обещала

Антонина Ивановна, должен был появиться лишь через полчаса, его задержали какие-то неотложные дела в исполкоме. Но он предупредил её по телефону, что надо встретить двух московских студентов из стройотряда и рассказать им немного об истории родного района.

Ну, что ж! Начнём мы с вами, дорогие москвичи, с самого, что ни на есть начала! – Антонина Ивановна пригласила нас в первый зал, и сама зажгла свет.                Я вздрогнула и чуть не закричала. Прямо на меня смотрел проваленными глазницами череп динозавра. Весь скелет длиной несколько метров был подвешен к потолку на проволоке. Он игриво покачивался и поскрипывал под воздействием гулявшего по зданию сквозняка. Витька тоже дёрнулся и шумно сглотнул слюну, но Антонина Ивановна сделала вид, что не заметила нашего замешательства, и начала свой рассказ.  Говорила она громко и монотонно, словно перед ней были не мы двое, а целая аудитория, или, как минимум, большая группа из нескольких десятков экскурсантов. История района в версии Антонины Ивановны  началась примерно сто восемьдесят миллионов лет назад, когда допотопное двенадцатитонное пресмыкающееся, названное советскими учёными партопанцерисом, забрёло в поисках пропитания в болото, находившееся в те времена как раз на том самом месте, где теперь расположена железнодорожная станция, потоптало немерянно древних жаб и бесславно утопло в трясине. Мы перешли в соседний зал и узнали, что следующим важным событием в истории района стало появление

здесь первых большевиков. Причём, из рассказа нашего гида как бы следовало, что  между трагической гибелью жуткого ящера в зловонной трясине и арестом первого агитатора Демьяна Медякова, здесь вообще ничего не происходило!

Слушать стандартную историю о первом марксистском кружке, зародившемся  на фоне убожества и пьянства в ремонтном депо, было мучительно, и Витька, воспользовавшись паузой при переходе к очередной экспозиции, робко спросил про происхождение самого особняка. Антонина Ивановна явно не обрадовалась, что её свернули этим вопросом с накатанной

годами дорожки, но всё же ответила, что особняк был построен в конце прошлого века  петербуржским деревопромышленником Петром  Порфирьевичем Кранцем, капиталистом и эксплуататором,  мечтавшим нажиться на экспорте в Европу знаменитой местной сосны, названной, как известно, из купеческой хитрости «сибирским кедром». Пётр Порфирьевич намеревался обосноваться здесь надолго. Кроме собственного своего предприятия, речной пристани и больших железнодорожных складов он построил на собственные деньги больницу на двадцать коек и школу для рабочих. Этим, по словам Антонины Ивановны, он стремился прикрыть свою эксплуататорскую сущность и помешать проникновению в массы передового марксистского учения. Витя хотел ещё о чём-то спросить, но в этот момент стремительно вошёл сам комсомольский вождь Пустобаев. Игорь Артемьевич был высоким, красивым,  уже начинающим лысеть,  здоровяком лет тридцати. С системой замещения волос на  буйной головушке

Ну, что, Антонина Ивановна, вводим в курс наших… -  увидев меня, он осёкся. – Не понял!.. Виктор, а где твой, блин, скульптор?..

Так это  он..., то есть она и есть! – пролепетал Виктор, не понимая в чём, собственно, проблема.

Вот, вот! – непонятно к чему проговорила Антонина Ивановна укоризненным тоном.

Да…ё-ё!  Так ведь…б…! Чёрт побери! Тут нужен… -  Игорь Артемьевич явно не находил нужных слов в рамках цензурного лексикона.

Не волнуйтесь! Я действительно окончила художественную школу и даже брала призовые места на конкурсах, — я решила всех успокоить и разрядить обстановку.

Да, причём здесь конкурсы!.. То есть, конечно, призовые места – это здорово, но дело-то тут такое… Ты ж, понимаешь..., это ж надо… девушка!

Да, извиняюсь, что есть — то есть! – я изобразила на лице крайнюю виноватость. – Недоработочка получилась!

Что  значит недоработочка!? – внезапно взвился на мою шутку Витька. – Чья это недоработочка!?

Ладно! – махнул рукой комсомольский вождь. – Времени у нас уже не осталось, и других вариантов нет! Девчонка, так девчонка! – и уж вовсе пугающе резюмировал, заставив меня вздрогнуть. — Совершенолетняя уже – нас с Вами, Антонина Ивановна, не посадят!

Я не буду описывать всех подробностей последовавшей за тем беседы, которая состоялась у нас  в помещении хранилища,  а изложу лишь вкратце её содержание.

Итак, дело в том, что Пётр Порфирьевич Кранц бал не только промышленником, но и коллекционером, любителем изящных искусств.

Ещё в период своего проживания в  столицах, он много путешествовал по Европе и приобрёл в северной Италии несколько замечательных античных скульптур. Затем он расширил свою коллекцию, заказав  мраморные копии ряда выдающихся мировых шедевров в  мастерской знаменитого санктпетербургского ваятеля Альфреда Брюмме. Когда Пётр Порфирьевич прибыл на проживание в Зелёную Пустошь, то из пяти железнодорожных вагонов, сопровождавшего его скарба, три было занято прекрасными в своей наготе античными телами.

Пётр Порфирьевич лично руководил работами по проектированию и возведению своего дома, особо следя за учреждением вокруг него регулярного французского парка, в коем и разместил для всеобщего рассмотрения  принадлежавшие ему мраморные шедевры. Такой красоты Восточная Сибирь ещё не знавала. Почти все именитые путешественники, как отечественные, так и иноплеменные, считали своим долгом навестить Петра Порфирьевича в его «Таёжном Версале» и усладить свой взор гармоничным сочетанием дивных творений могучей природы и гения человеческого.

Продолжение следует...

Опубликовано 2 июня 2016 года     

 



style="display:inline-block;width:468px;height:60px"
data-ad-client="ca-pub-9339256050352172"
data-ad-slot="8225109043">